Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

те ужасы, которые происходили с нами, – мы, советские люди, воспитанные в духе преданности делу социализма?»

Через два месяца отправлен этапом на Дальний Восток. В воспоминаниях Николая Заболоцкого имеются такие строки: «Однажды мы около трёх суток не получали воды и, встречая Новый, 1939 год, где-то около Байкала, должны были лизать чёрные закоптелые сосульки, наросшие на стенах вагона от наших же собственных испарений».

Факт поразительный, но подлинный шедевр, жемчужину своей лирики, стихотворение «Лесное озеро» Заболоцкий написал именно во время этого этапа, в 1938 году…

Опять мне блеснула, окована сном,

Хрустальная чаша во мраке лесном.

Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья,

Где пьют насекомые сок из растенья,

Где буйствуют стебли и стонут цветы,

Где хищными тварями правит природа,

Пробрался к тебе я и замер у входа,

Раздвинув руками сухие кусты.

В венце из кувшинок, в уборе осок,

В сухом ожерелье растительных дудок

Лежал целомудренной влаги кусок,

Убежище рыб и пристанище уток.

Но странно, как тихо и важно кругом!

Откуда в трущобах такое величье?…

И озеро в тихом вечернем огне

Лежит в глубине, неподвижно сияя,

И сосны, как свечи, стоят в вышине,

Смыкаясь рядами от края до края…

Срок Н. Заболоцкий отбывал с февраля 1939 года до мая 1943 года в системе Востоклага в районе Комсомольска-на-Амуре; затем в системе Алтайлага в Кулундинских степях. Любой труд для Заболоцкого был делом священным, даже в лагерных условиях, и там он не устает восхищаться смелостью человека бросить вызов природе, его способности строить новый, собственный мир. В январе 1940 года, в сорокаградусный мороз, из заключения он пишет своему восьмилетнему сыну: «Здесь на севере еще совсем недавно был один сплошной лес-тайга, да стояли невысокие горы-сопки. Людей почти совсем не было. Одни дикие звери бродили кругом. Теперь в этот дикий и безлюдный край пришли люди: они строят города, заводы, рубят лес, сеют хлеб и добывают из земли полезные металлы. Скоро этот край будет удобным для жизни».

***

На свободу Заболоцкий вышел только в 1944 году. Он всегда считал, что в лагеря попал по какой-то нелепой ошибке, а Сталина ни в чем не винил:

За Сталина выпьем

Мы первую чашу,

Вторую подымем

За родину нашу!

А третью мы выпьем

За наших героев,

Что сеют и пашут,

Посевы утроив!

Да здравствует «Шрома»,

Могучая сила,

Которая дома

Героев взрастила!

Пусть ею гордится

Родная держава,

И пусть не затмится

В веках ее слава!

Есть любопытное свидетельство об этом жены Заболоцкого Екатерины Васильевны Клыковой: «Он говорил, что ему надо два года жизни, чтобы написать трилогию из поэм „Смерть Сократа“, „Поклонение волхвов“, „Сталин“. Меня удивила тема третьей поэмы. Николай Алексеевич стал мне объяснять, что Сталин сложная фигура на стыке двух эпох. Разделаться со старой этикой, моралью, культурой было ему нелегко, так как он сам из нее вырос. Он учился в духовной семинарии, и это в нем осталось. Его воспитала Грузия, где правители были лицемерны, коварны, часто кровожадны. Николай Алексеевич говорил, что Хрущеву легче расправиться со старой культурой, потому что в нем ее нет. Пройдут годы, и от старой дворянской культуры, устоями которой и мы живем, останется так мало, что трудно будет ее представить. „Вот так, – говорил он, – как если бы от нашей с тобой жизни остались одни ножницы и лоскуток от шитья“».

С марта 1944 года после освобождения из лагеря поэт жил в Караганде. Там он закончил переложение «Слова о полку Игореве» (начатое в 1937 г.), ставшее лучшим в ряду опытов многих русских поэтов. Это помогло в 1946 г. получить разрешение жить в Москве. В 1946 году Н. А. Заболоцкого восстановили в Союзе писателей, а в конце 40-х предоставили квартиру. Его жена Катя долго не верила, что теперь у них с Николаем есть собственная квартира. Она ходила по двум комнатам, трогала руками стены, занавески, мебель, недавно купленную посуду и повторяла про себя восторженно и недоверчиво: «Неужели это все мое? Наше…»

После лагерной жизни Николай Заболоцкий думал заниматься только переводами, не хотел больше писать стихи. Но поэзия оказалась сильнее. Стихи, которые Заболоцкий написал в 1946 году после возвращения из лагеря – «Гроза», «Бетховен», «Читайте, деревья, стихи Гезиода.», «Слепой», «В этой роще березовой» стали его лучшими лирическими произведениями. Его позднее творчество ставили в один ряд с произведениями Пушкина, Тютчева:

В этой роще берёзовой,

Вдалеке от страданий и бед,

Где колеблется розовый

Немигающий утренний свет,

Где прозрачной лавиною

Льются листья с высоких ветвей, —

Спой мне, иволга, песню пустынную,

Песню жизни моей…

За великими реками

Встанет солнце, и в утренней мгле

С опаленными веками

Припаду я, убитый, к земле.

Крикнув бешеным вороном,

Весь дрожа, замолчит пулемет.

И тогда в моем сердце разорванном

Голос твой запоет..

Отзыв одного из читателей: «Когда я слышу или читаю „В этой роще березовой“, я дышать перестаю от волнения. Для меня это главное стихотворение в русской поэзии».

***

Заболоцкий, никогда не веривший авторитетам и до всего доходивший своим умом, как и многие другие, всю жизнь старался решить две великие задачи- о смерти и о любви. Он решительно утверждал, что смерти нет. В основе этого утверждения лежала мысль, что если каждый человек, в том числе и он, Николай Заболоцкий, – часть природы, а природа в целом бессмертна, то и каждый человек бессмертен. Смерти нет, есть только превращения, метаморфозы.

Еще в 1929 году, в стихотворении «Искушение», где рассказывается о смерти девушки, Заболоцкий убеждал читателя, что смерть эта – мнимая, кажущаяся. Мертвую девушку закопали в землю, но:

Солнце встанет, глина треснет,

Мигом девица воскреснет.

Из берцовой из кости

Будет деревце расти…

Наиболее же полно выразил он эту мысль в стихотворении 1937 года, которое так и называется – «Метаморфозы».

…Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел

Я отделил от собственного тела!

И если б только разум мой прозрел

И в землю устремил пронзительное око,

Он увидал бы там, среди могил, глубоко

Лежащего меня. Он показал бы мне

Меня, колеблемого на морской волне,

Меня, летящего по ветру в край незримый, —

Мой бедный прах, когда-то так любимый.

А я все жив!..

Как все меняется! Что было раньше птицей,

Теперь лежит написанной страницей;

Мысль некогда была простым цветком;

Поэма шествовала медленным быком;

А то, что было мною, то, быть может,

Опять растет и мир растений множит.

Вот так, с трудом пытаясь развивать

Как бы клубок какой-то сложной пряжи,

Вдруг и увидишь то, что должно называть

Бессмертием. О, суеверья наши!

И одиннадцать лет спустя, вернувшись из лагерей, он упрямо писал все о том же:

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов

Себя я в этом мире обнаружу.

Многовековый дуб мою живую душу

Корнями обовьет, печален и суров.

В его больших листах я дам приют уму,

Я с помощью ветвей свои взлелею мысли,

Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли

И ты причастен был к сознанью моему.

Пятидесятые стали для поэта временем подведения итогов. Далеко в прошлом остались юные ленинградские годы, сгинули тогдашние